Зона 51 - Патрик О`Лири
– Мне пора. У меня дела.
Стоило ступить в теплую ночь, как я заметил, что мир отличается. В воздухе разливался запах битума. Лос-анджелесскую дымку подсвечивал теплый медный свет уличных фонарей, сеть которых исчеркала всю долину. Почему медного? Почему именно этот цвет, задумался я. Почему этот запах? Почему что угодно? Я будто увидел мир впервые.
Я вдруг заметил, что задерживаю дыхание. Велел себе дышать. Просто дышать.
И тогда вспомнил смех. Ее смех. Тот ужасно потерянный, одинокий смех. Смех, который невозможно подхватить. Я не знал и до сих пор не знаю, что это за существо. Только знал, что никогда его не пойму. А моя работа – понимать.
Что удивило меня тогда и преследует сейчас – то, что мне не терпелось вырваться. Я чувствовал, что она нарушила все границы, которые я проложил для своей психики. Я чувствовал, будто надо мной надругались. Не знаю, нарочно это произошло или это просто побочный эффект удивительной проницательности, но мне это напоминало психическое изнасилование.
Это было оружие, которое мы хотели обезвредить или создать? Образчик такой высокоразвитой расы, что она представляла серьезную угрозу? Или всего лишь фантастически сложная шахматная программа, все ходы которой только загоняют жертву в угол, чтобы посмотреть, как она корчится? Искусственный интеллект? Или, возможно, просто ловушка – черная дыра, способная схватить и проглотить что угодно?
Я уже никогда не узнаю. Но записываю это, чтобы – возможно, когда-нибудь, – узнали вы.
Если вы забудете об этой истории все, помните хотя бы одно. Помните смех. Помните его, пожалуйста.
Смех, который невозможно подхватить.
Никто не должен так смеяться.
– 2018
– Значит, одну сбежавшую поймали? – спросил я. – Как?
Куп покачал головой.
– Прозвучит глупо.
– Так.
– Ее поймали на туре «Тамла Мотаун Ревю» в Ливерпуле. В 1965-м.
Тональность си – 1970
– Значит, вы познакомились с этим Ллойдом в детройтской «Кока-Коле»? – начал Куп.
– Да, – ответил пастор церкви Святой Агаты. Круглый человек с лысиной и бифокальными очками, как у Джона Леннона. – У него проблемы?
– Мы так не думаем. Но многое зависит от того, что он вам рассказал.
– Я был знаком с ним всего два месяца.
– А потом он исчез?
– Этого не знаю. Я думал, он ушел на пенсию. Он уже был довольно стар. Но я удивился. Думал, он будет и дальше учить меня музыке.
– Он учил вас музыке?
– Ну, вроде того. Это трудно объяснить.
– А вы попробуйте.
На последнем курсе семинарии я начал работать на заводе по розливу напитков. Друг семьи помог устроиться на лето на младшую должность в бухгалтерию. Даже смешно. Я всегда плавал в математике – но вот, пожалуйста, считаю на калькуляторе счета-фактуры от грузовиков доставки, сидя под лампами дневного света. Дневная смена. С двух до десяти.
Два раза в день мне надо было спускаться в подвал и сдавать ведомость в хранилище Ллойда. Мне было жалко Ллойда – сидел один в своей пещере. Лысеющий и тощий черный, который ухмылялся и пересчитывал наличку за стеклом кассы. Будто в каком-то игорном заведении – хотя я, конечно, в них не бывал. Будто ему, когда он считал деньги, не хватало только зеленого козырька.
Не знаю, как мы заговорили о музыке, но я в то время постоянно насвистывал. У меня в голове постоянно играла мелодия. Как радиостанция, которую невозможно отключить. Но иногда очень хотелось.
– Что напеваете сейчас? – спросил Куп.
«Я был создан, чтобы любить ее» [12], Стиви Уандер.
– Хорошая песня.
Аминь.
– Все еще играете?
О, конечно. У меня в подвале под ризницей стоит старое пианино. Все еще «щекочу беленьких», как это называл Ллойд.
Наверное, он услышал, как я насвистываю, потому что спросил, люблю ли я музыку, и тогда оказалось, что он сам играет на пианино. Я сказал, что подбираю мелодии на гитаре на слух. А он усмехнулся.
– На слух? Либо человек музыкант, либо просто балуется.
– Я играю просто так, для себя. Всякую народную музыку. Акустическую.
Он ответил своей фирменной усмешкой.
– И никто тебя не учил?
– Нет, сам научился.
– Балуешься, – сказал он, унося мою ведомость во тьму.
На следующий день у меня нашелся остроумный ответ.
– «Битлз», – сказал я.
– И что – «Битлз»?
– Они не читают и не пишут нот. Играют на слух.
Он даже не потрудился ответить. Только усмехнулся, выхватил у меня ведомость и ушел в свою пещеру.
На следующий день он выглядел иначе.
– А ты прав. Я спросил у своего соседа – и они правда любители.
Я обратил внимание, как он сказал слово «сосед». Спросил:
– А ты играл профессионально?
Он слегка мелодраматически закатил глаза.
– Ну конечно.
Может, это я такой недогадливый, но только тогда я заметил, что Ллойд все делает – как бы сказать? Ну, тогда бы я сказал «эпатажно».
– Не шутишь?
Ллойд поднял брови.
– Я пару лет ездил на гастроли с «Мотаун Ревю». А когда надоело, работал пианистом в «Чекмейте [13]».
Тогда я ничего не знал о джазе, зато мой папа его обожал и рассказывал о том знаменитом баре на Ливернуа и Эйт-Майл-роуд. Мекка всех великих джазистов, когда они заезжали в Детройт. Ходили предания о легендарных джем-сейшенах, которые длились до 4 утра.
– А я думал, это был Эрл Ван Дайк.
Я не играю в шахматы. Но Ллойд тогда посмотрел на меня так, будто я, когда он расслабился, застал его врасплох, применив какую-то особую логику, как в джиу-джитсу.
– Эрл в основном был на органе. «Хэммонд В3». А я – пианино. «Стейнвей». Великий исполнитель. Очаровательный человек. – На миг он опустил глаза – и они стали пустыми черными глазницами.
– Тебе нравится «Мотаун»?
– Конечно, – ответил я.
– Это все Эрл. И Джей Джей, и Бенни, и Эли Фонтейн – лучший саксофонист в мире… – Ллойд сглотнул. – Барри Горди вырвал из того места душу. Продал тому, кто больше дал в Голливуде.
Я заметил, какие длинные у Ллойда пальцы. Представил, как они пересчитывают стопки зеленых купюр, как аккуратно их пролистывают. Представил, что он из тех, кто подравнивает все бумажки, чтобы они все лежали одинаково.
– Они записывались?
– Они играли, сочиняли, аранжировали. По-твоему, Дайана Росс сама свой материал писала?
«Материал» – слово профессионалов; я-то был больше по фолку. Поэтому и не сразу додумался: «Битлз» писали, играли и пели собственные песни. Это они задавали свою
